Поделиться:
25 мая 2017 22:30

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть X)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIII и IX).
 
В тот час, когда в салоне вагона-столовой императорского поезда начался драматический разговор императора и трех генералов, служивших в штабе Северного фронта, в Петрограде готовились к отъезду в Псков думские эмиссары: Александр Гучков и Василий Шульгин.
 
 
Оба они — независимо от субъективного отношения к личности последнего государя — придерживались монархических взглядов и считали, что Россия должна остаться конституционной монархией. Отношение к «народным массам», совершившим революцию, у них было однозначным. «Можем ли мы спокойно и безучастно дожидаться той минуты, когда весь этот революционный сброд начнет сам искать выход… И сам расправиться с монархией?» — вопрошал Гучков в пересказе Шульгина. И далее Шульгин резюмировал: «Отречение должно быть передано в руки монархистов и ради спасения монарха». И хотя часть их аргументов могла быть придумана задним числом, но в главном Гучков и Шульгин, скорее всего, руководствовались искренними намерениями. Оба думских эмиссара выехали из Петрограда в Псков около трех часов дня 15(2 ст. ст.) марта.
 
В глазах российской элиты, широких общественных кругов, многих монархистов и даже членов Дома Романовых — вспомним отъезд Вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны в Киев и реакцию Великой княгини Елизаветы Фёдоровны на убийство Григория Распутина — император Николай II и императрица Александра Фёдоровна выглядели крайне непопулярными политическими фигурами. Государя упрекали в бесталанности, слабоволии и бесхарактерности, царицу — в нездоровом мистицизме, в негативных последствиях «распутинской истории» и покровительстве «злым силам», вплоть до сторонников заключения сепаратного мира с Германией. Вопрос о том, в какой степени это отношение было объективным, а в какой — следствием предреволюционного общественного психоза — выходит за рамки настоящей статьи. 
 
Конфликт вокруг непопулярного монарха на русском престоле не был из ряда вон выходящим событием, о чем свидетельствовала история дворцовых переворотов XVIII века. Бессмысленно отрицать и моральную изоляцию Царской семьи накануне революции 1917 года. В частности, например, императрица Мария Фёдоровна называла Распутина «злым духом», считала «безумным» желание Александры Фёдоровны, чтобы Николай II принимал Верховное командование армией («Он совсем не понимает, какую опасность и несчастье это может принести нам и всей стране»). Еще в 1909 году монархист и философ Василий Розанов настолько негативно отзывался о последнем российском императоре, что приводить соответствующую цитату автору неприятно и неуместно. «Дело не в том, каково влияние Гришки [Распутина. — К. А.] у Государя, — отмечал в дневнике в марте 1916 года другой идейный монархист Лев Тихомиров, — а в том, каким его весь народ считает. Авторитет Царя и Династии подрывается именно этим». «Государь совершенно не видит или не хочет видеть той пропасти, в которую толкает Родину его злой гений — Александра Фёдоровна», — записал 7(20) декабря 1916 года еще один убежденный монархист и черносотенец Владимир Пуришкевич. Свитский историограф, генерал-майор Дмитрий Дубенский, в отличие от верноподданнических сочинений эмигрантского периода, 15(2) марта 1917 года сделал о государе следующую запись: «Славный, безвольный, но хороший и чистый человек, а погиб из-за императрицы, её безумного увлечения Григорием [Распутиным. — К. А.]. Россия не могла простить этого, создавала протест, превратившийся в революцию». Наконец, монархист генерал-майор Александр Спиридович, сваливший всю вину за отречение на высший генералитет, в своей истории Февральской революции заявил: «Тяжкий ответ перед Богом взяла на себя Государыня Императрица, отвращая Его Величество от народа». 
 
 
Однако непопулярность (скажем так) Николая II и Александры Фёдоровны еще не означала дискредитации монархического института в принципе. С осени 1916 года Гучков интриговал с целью подготовки дворцового переворота — можно спорить о степени состоятельности и реалистичности «гучковского заговора» — но бесспорно, что цель переворота, по замыслу его организатора, заключалась в том, чтобы сменить монарха на престоле, чем укрепить шатавшийся монархический строй и предупредить революционный взрыв в России. 15(2) марта 1917 года многомиллионную русскую армию связывала присяга цесаревичу Алексею Николаевичу, служившая юридическим и моральным противовесом «приказу № 1», который уже сами некоторые советские деятели посчитали чрезмерным и неуклюже желали сузить его действие. Поэтому Гучков и Шульгин направлялись в Псков с намерением убедить государя добровольно отречься от престола, чтобы избежать гражданской войны — и передать престол цесаревичу при регентстве Великого князя Михаила Александровича, чтобы сохранить в России конституционную монархию. 
 
К сожалению, в силу особенностей русской истории XVIII–XIX веков к 1917 году гражданские институты в России были слабыми, а образовательный ценз и уровень социального развития народных масс, увы, низким. Тем самым, с точки зрения автора, думская монархия, сложившаяся в 1905–1906 годах, еще далеко не исчерпала своих потенциальных возможностей. При всех взаимных грехах царская власть и общество в 1906–1916 годах все-таки учились вести диалог друг с другом. Однако чрезмерная усталость населения от войны, вызванная, в первую очередь, тяжелыми потерями и качественным ослаблением российского общественного организма, спровоцировала революционные беспорядки и преждевременный переход к конституционной монархии. Теперь же вопрос заключался в том, удастся ли её сохранить, так как надпартийная фигура государя — особенно в образе невинного ребёнка — служила важным политическим символом для общества, армии и страны. Поэтому Гучков и Шульгин считали необходимым сохранить престол за цесаревичем.  
 
Во всей драматической истории связанной с отречением Николая II от престола — сначала в пользу сына, а потом и за сына — в центре внимания оказывается личность государя, реже — Великого князя Михаила Александровича. Обсуждаются обстоятельства отречения и фантасмагорические версии о «подложности» актовых материалов, создаются конспирологические теории  вплоть до абсурдных утверждений о том, что царь вообще 15(2) марта 1917 года от престола не отрекался, а некие заговорщики лишь распустили соответствующий слух и узурпировали царскую власть. Удивительнее всего, что на этом фоне из поля зрения историков и публицистов практически полностью исчезла фигура законного наследника российского престола — цесаревича Алексея Николаевича. Только в 2001 году в ныне забытом сборнике статей («Преемственность и возрождение России». М.: «Посев», 2001) московский историк, профессор Андрей Зубов сформулировал принципиальный тезис, который практически остался незамеченным в российской исторической публицистике: с 15(2) марта 1917 «De Jure в России правил двенадцатилетний Алексей Николаевич, de facto никакой властью не располагавший, и о своем положении Императора Всероссийского не ведавший». Цесаревичу Алексею в марте 1917 года шёл 13-й год, это был мальчик с серьезным гемофилическим заболеванием, но — живой, весёлый и абсолютно дееспособный ребёнок. Более того — ребенок самолюбивый и с ясным осознанием собственного призвания. Фрейлина императрицы Софья Офросимова писала: «Цесаревич не был гордым ребенком, хотя мысль, что он будущий царь, наполняла всё его существо сознанием своего высшего предназначения. Когда он бывал в обществе знатных и приближенных к государю лиц, у него появлялось сознание собственной царственности».       
 
Наследник российского престола — пятый ребенок в Царской семье —родился 12 августа (30 июля ст. ст.) 1904 года в Петергофе. Наречен в честь свт. Алексия Московского. Его полный титул звучал следующим образом: Алексей Николаевич, Наследник Цесаревич, Великий Князь, сын царствующего императора Николая Александровича и императрицы Александры Фёдоровны, Атаман всех казачьих войск, шеф Л.-гв. Атаманского полка, Л.-гв. Московского полка, Л.-гв. Финляндского полка, 51-го пехотного Литовского полка, 12-го Сибирского стрелкового полка, Ташкентского кадетского корпуса, 4-й батареи Л.-гв. Конно-артиллерийской бригады, Алексеевского военного училища, 16-го драгунского Тверского полка, 262-го пехотного Сальянского полка, 1-й Забайкальской казачьей батареи, Л.-гв. Конно-гренадерского полка.  
 
 
Мемуаристы отмечали разные черты его характера. Алексей Николаевич был религиозен, терпелив, обаятелен, бодр, шаловлив, очень находчив, обладал острым проницательным умом, отличался мягким и добрым сердцем, особенно по отношению к простым людям. Своей любимой пищей цесаревич называл щи, кашу и черный хлеб, «которые едят все мои солдаты». Воспитатель Пьер Жильяр порой «поражался его не по возрасту серьезным вопросам — они свидетельствовали о тонкой интуиции» мальчика, обладавшего добрым характером, и сочувствовавшего страданиям других людей, потому что он сам тяжело страдал. Другой современник, видевший цесаревича во время посещения им Царскосельского госпиталя во время Великой войны вспоминал: «Лучистые глаза, чистые, печальные и вместе с тем светящиеся временами какой-то поразительной радостью». Приезжая вместе с отцом в Ставку, а затем в войска вблизи линии фронта, Алексей Николаевич по собственной инициативе беседовал с ранеными — и некоторые из них с трудом верили, что перед ними наследник российского престола. Интересен малоизвестный отзыв педагога Клавдии Битнер, дававшей наследнику уроки во время тобольского заключения: 
 
«От отца он унаследовал его простоту. Совсем не было в нем никакого самодовольства, надменности, заносчивости. Он был прост. Но он имел большую волю и никогда бы не подчинился постороннему влиянию. Вот государь, если бы он опять взял власть, я уверена, забыл бы и простил поступки тех солдат, которые были известны в этом отношении. Алексей Николаевич, если бы получил власть, этого бы никогда им не забыл, и не простил, и сделал бы соответствующие выводы. Он многое понимал и понимал людей. Но он был замкнут и сдержан. Он был страшно терпелив, очень аккуратен, дисциплинирован, требователен к себе и другим. Он был добр, как и отец, в смысле отсутствия у него возможности в сердце причинить напрасное зло. В то же время он был бережлив».
 
Но — бывал Алексей Николаевич и капризен, и чрезмерно требователен к взрослым. В нем, несмотря на внешнюю мягкость, чувствовалась материнская властность. И Николай II, по свидетельству фрейлины Офросимовой, говорил своим министрам: «Да. С ним вам не так легко будет справиться, как со мной». Можно почти не сомневаться, учитывая особенности характера цесаревича, что странное лишение отцом его бесспорных прав на престол сильно задело самолюбие наследника и причинило ему немалую душевную травму. Битнер вспоминала, как в Тобольске, в ответ на настойчивый вопрос о том, как он будет себя вести, если бы все-таки ему довелось царствовать, Алексей Николаевич ответил: «Тогда надо устроить так, чтобы я знал больше, что делается кругом». Интересное признание. Из него можно сделать вывод о недостаточной осведомленности императора Николая II об общественно-политической ситуации и настроениях — с точки зрения наследника престола. И закончила Битнер так: «Я уверена, что при нем был бы порядок».  
 
Таким образом, намерение Гучкова и Шульгина сохранить монархический строй в России, передав престол наследнику, выглядело вполне естественным и логичным в общественно-политической ситуации, сложившейся 15(2) марта 1917 года. Чуть позже Гучков, приехав в Псков, заявил: «Мы [думцы-монархисты. — К. А.] учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством [курсив наш. — К. А.] при передаче власти». К сожалению, этот политический сценарий не состоялся по причинам субъективного характера, которые в реальной истории зависят от проявления свободной человеческой воли. 
 
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»