Поделиться:
14 июня 2017 18:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XII)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXX и XI).
 
После трех часов пополудни, в четверг, 15(2 ст. ст.) марта 1917 года главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Рузский оказался обладателем двух подписанных царских телеграмм — на имя председателя Государственной Думы Михаила Родзянко, и на имя начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Алексеева. Ради блага России государь соглашался пожертвовать своим царствованием и отречься от престола в пользу двенадцатилетнего цесаревича Алексея Николаевича при регентстве Великого князя Михаила Александровича.
 
 
Отправление телеграмм генерал Рузский задержал, так как поступило сообщение о выезде в Псков представителей Временного комитета Государственной Думы Александра Гучкова и Василия Шульгина. У Рузского возникла надежда, что требования Думы смягчились и вопрос об отречении мог потерять свою остроту — следовательно, не стоило спешить с отправкой царских телеграмм, а стоило дождаться приезда думских представителей, чтобы их выслушать. Кроме того, телеграмма № 1878 начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Алексеева на Высочайшее имя содержала ответы лишь трех главнокомандующих по вопросу об отречении: Великого князя Николая Николаевича (Младшего), генерала от кавалерии Алексея Брусилова и генерала от инфантерии Алексея Эверта. Позиции трех других старших начальников Вооруженных Сил — генерала от кавалерии Владимира Сахарова, вице-адмиралов Адриана Непенина и Александра Колчака —оставались неизвестными. Телеграмма от Сахарова пришла в Псков лишь к четырем часам пополудни, Непенина — к девяти часам вечера, а от Колчака не пришла вовсе. Поэтому главнокомандующий армиями Северного фронта колебался.
  
Такое понятное — в той ситуации — поведение Рузского полностью опровергает легенду о заранее спланированном «генеральском заговоре»: оказывается, его главный участник днем 2 марта совершенно не спешил сделать новость об отречении свершившимся фактом, допуская возможность его пересмотра — и задержал телеграммы. Однако если по отношению к Родзянко бездействие Рузского выглядело уместным, то по отношению к Алексееву — предосудительным. Рузский должен был поставить начальника Штаба и Ставку в известность о решении императора. Может быть, свою роль здесь играла и личная неприязнь Рузского к Алексееву.
 
В 16. 30. генерал от инфантерии Юрий Данилов, исполнявший должность начальника штаба армий Северного фронта, направил на имя Алексеева телеграмму № 1230/Б. Вот её содержание: 
 
«Около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда. Государь император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским, в присутствии моем и генерала Савича, выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принес бы для истинного блага родины. Телеграммы Ваши и главнокомандующих были все доложены».  
 
 
Около пяти вечера депешу приняли в Ставке. 
Телеграмма Данилова составлена уклончиво — из текста ясно, что Николай II познакомился с телеграммой № 1878 Алексеева и выразил готовность принести жертву «для истинного блага родины». 
Но согласился ли он безоговорочно отречься? 
И в какой степени на его решение мог повлиять разговор с Гучковым и Шульгиным?.. Категорического ответа на данные вопросы телеграмма Данилова не давала. 
 
Поэтому мы можем предположить два варианта развития событий: либо Данилов послал телеграмму вообще без ведома Рузского, взяв на себя ответственность проинформировать Алексеева и Ставку о том, что произошло между двумя и тремя часами в столовой салон-вагона императорского поезда, либо телеграмма № 1230/Б была направлена в Могилёв по приказу Рузского, но он, сохраняя колебания, приказал составить её в осторожных выражениях, допускавших неопределенность: император согласился принести жертву ради умиротворения страны и спасения фронта, но окончательно вопрос не решен. 
 
Алексеев проинформировал воинских начальников в том же ключе, о чем свидетельствует телеграмма № 1885 его помощника генерала от инфантерии Владислава Клембовского, разосланная в 17. 18 командующим войсками Московского, Казанского, Иркутского, Приамурского и Одесского военных округов, а также Наказному Атаману Области Войска Донского:  
 
«Ожидается разрешение на опубликование Высочайшего акта, долженствующего успокоить население. Временным правительством в Петрограде принимаются меры для водворения порядка в столице. В Москве наступило успокоение. Наштаверх просит принять все необходимые меры для избежания эксцессов и выражает уверенность, что войска вверенного вам округа будут вполне спокойны». 
 
Отметим здесь: ни Алексеев, ни Клембовский не предрешали содержания вышеупомянутого Высочайшего акта. 
Чуть позднее, примерно через час, Алексеев получил из Петрограда важную телеграмму от Генерального штаба генерал-лейтенанта Петра Аверьянова, исполнявшего должность начальника Генерального Штаба. Его телеграмма убедила Алексеева в правильности предпринятых им действий: 
 
«Считаю своим долгом ориентировать Ваше Высокопревосходительство об истинном положении дел в Петрограде. Временный Комитет [Государственной Думы. — К. А.] прилагает все усилия удержать войска от перехода на сторону крайне левой рабочей партии и поставить их под команду офицеров, но эти усилия разбиваются энергичной пропагандой Совета Рабочих Депутатов. Хотя сегодня и установлено соглашение между Временным Комитетом и Советом Рабочих Депутатов о необходимости сохранения порядка в войсках и установления связи с их начальниками, но соглашение это ненадежно, и разрушительная работа среди войск продолжается. Для спасения Петрограда от анархии и террора, и дабы дать опору Временному Комитету [Государственной Думы. — К. А.], спасающему монархический строй, повелительно необходимо немедленное осуществление меры, изложенной в телеграмме председателя Государственной Думы 158 номер, т. е. безотлагательное командование генерала Корнилова, на доблестном имени коего пришли к соглашению все члены Временного Комитета».
 
Таким образом, для спасения столицы, тыла — и монархического строя, как следовало из телеграммы Аверьянова — следовало (наконец-то!) сменить командующего Петроградским военным округом. И если сам император Николай II в свое время смог выбрать и назначить непригодных для этой должности генералов Хабалова и Иванова, то Временный комитет Государственной Думы предложил кандидатуру офицера, в чьей храбрости, воле и энергичности никто не сомневался: командира XXV армейского корпуса Генерального штаба генерал-лейтенанта Лавра Корнилова. Однако все-таки главным событием для умиротворения должна была послужить публикация Высочайшего акта, о котором шла речь в телеграмме № 1885 Клембовского.
  
Вместе с тем в Пскове колебался не только Рузский: колебаться начал и сам монарх. Кроме неуверенности в принятом решении, государя смущал факт приезда Гучкова, к которому он питал острую личную неприязнь. Еще в 1912 году Николай II как-то поинтересовался у Военного министра генерала от кавалерии Владимира Сухомлинова, передал ли он Гучкову, что император называет его подлецом. Царю не хотелось, чтобы Гучков имел какое-либо отношение к решению вопроса об отречении, поэтому Рузский испросил Высочайшего разрешения сначала переговорить с думскими посланцами и сообщить им, что их уговоры уже не нужны и бессмысленны — во всяком случае, так Рузский рассказывал в 1918 году Великому князю Андрею Владимировичу. Мы же можем предположить, что Рузский сначала хотел выяснить обстановку и цель приезда Гучкова и Шульгина, чтобы понять, не изменилось ли в принципе требование об отречении.
 
В это время — примерно между четырьмя и пятью часами — о себе заявили свитские, совершенно безгласные и безвольные до того момента. В показаниях разных членов Свиты есть противоречия, но в главном они сходятся. Ужаснувшись принятому решению об отречении, свитские (генерал-майор Дмитрий Дубенский, дворцовый комендант генерал-майор Владимир Воейков, флигель-адъютант полковник Анатолий Мордвинов и др.) стали просить министра Двора графа Владимира Фредерикса, чтобы он убедил государя забрать телеграммы у Рузского. Но генерал медлил… 
 
Предположение Мордвинова о том, что, отказываясь отдавать царскую телеграмму для Родзянко, Рузский хотел «не выпускать этого дела из своих рук», выглядит убедительно. С того момента, когда утром 15(2) марта Генерал-квартирмейстер при Штабе Верховного Главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский сообщил в Псков, что в руках Рузского «теперь судьба России и Царской Семьи», главнокомандующий армиями Северного фронта твердо уверовал в свою историческую роль. И отказываться от нее не хотел — чем автор и объясняет его нежелание вернуть царскую телеграмму по просьбе Фредерикса. Безволие и бессмысленность Свиты Его Величества в той ситуации поражают: свитских хватило лишь на то, чтобы робко просить вернуть злополучную телеграмму об отречении. 
 
Пока кипели страсти вокруг телеграммы, произошло еще одно событие, имевшее гораздо более значительные последствия, чем простенькая свитская интрига. Примерно в то же время — приблизительно между тремя и четырьмя часами вечера — у императора состоялся частный разговор с лейб-хирургом Сергеем Фёдоровым. В рассказе Фёдорова по воспоминаниям Мордвинова беседа носила следующий характер: 
 
« — Разве, Ваше Величество, Вы полагаете, что Алексея Николаевича оставят при Вас после отречения?
— А отчего же нет? — с некоторым удивлением спросил государь — Он еще ребенок и, естественно, должен оставаться в семье, пока не станет взрослым. До тех пор будет регентом Михаил Александрович. 
— Нет, Ваше Величество, — ответил Фёдоров, — это вряд ли будет возможно, и по всему видно, что надеяться на это Вам совершенно нельзя
Государь, по словам Фёдорова, немного задумался и спросил: 
— Скажите, Сергей Петрович, откровенно, как Вы находите, действительно ли болезнь Алексея такая неизлечимая?
— Ваше Величество, наука нам говорит, что это болезнь неизлечима, но многие доживают при ней до значительного возраста, хотя здоровье Алексея Николаевича и будет всегда зависеть от всяких случайностей. 
— Когда так, — как бы про себя сказал государь, — то я не могу расстаться с Алексеем. Это было бы уже сверх моих сил… к тому же, раз его здоровье не позволяет, то я буду иметь право оставить его при себе».    
           
Однако поскольку Николай II произнес эти слова «как бы про себя», то значения им не придали, хотя с высокой степенью вероятности мы можем предположить, что именно в тот момент император принял решение лишить сына прав на престол, подписав отречение и за Алексея Николаевича.
 
 
По свидетельству начальника снабжений армий Северного фронта генерала от инфантерии Сергея Саввича, в Ставку было направлено повеление подготовить проект манифеста об отречении, к разработке которого приступил директор Дипломатической канцелярии при Верховном Главнокомандующем камергер Николай Базили (де Базили). При подготовке проекта документа он исходил из совершенно логичного предположения о том, что император Николай II передает престол наследнику, цесаревичу Алексею Николаевичу. Вопрос о том, почему император не предупредил Рузского о своем намерении лишить сына прав на престол, остается открытым. 
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»