Поделиться:
19 июня 2017 22:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XIII)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXXXI и XII).
 
Днем и вечером 15(2 ст. ст.) марта 1917 года в Пскове с каждым часом нарастало напряжение — все участники драмы ждали приезда думских представителей Александра Гучкова и Василия Шульгина, которые ехали уговаривать императора Николая II отречься от престола в пользу наследника, цесаревича Алексея Николаевича.
 
 
А.И. Гучков и В.В. Шульгин.
 
К сожалению, пока Гучков и Шульгин следовали в Псков, их планы по сохранению конституционной монархии в России стали достоянием толпы и потеряли внезапность — свой главный козырь. Ранним вечером в Петрограде, на импровизированном митинге в Екатерининском зале Таврического дворца состоялась своеобразная презентация нового российского правительства, сформированного минувшей ночью в результате долгих переговоров между членами Временного комитета Государственной Думы (ВКГД) и Исполкома Петроградского Совета. Представлял власть на митинге известный либерал и член ВКГД Павел Милюков. Говорил Милюков экспромтом и под влиянием эмоций наболтал лишнего, раскрыв замыслы праволиберального лагеря передать престол цесаревичу Алексею Николаевичу. Это сообщение вызвало резкое возмущение митингующих. Новости о том, что во главе России останется «старая династия» стали быстро распространяться по революционному Петрограду.
 
Кроме того, посланцы ВКГД не знали о том, что их миссия уже потеряла смысл: Николай II согласился отречься. Более того: ни они, ни представители высшего генералитета, ни свитские не знали о решении государя лишить сына прав на русский престол. Возможно, что-то мог предполагать лейб-хирург Сергей Фёдоров, но он не стал акцентировать внимания на последних словах императора. В результате этого скрытого намерения династический вопрос не просто приобретал дополнительную остроту. Теперь возникала дополнительная проблема — сохранения дисциплины в войсках, так как лишение наследника прав на престол освобождало миллионы людей от принесенной ему присяги.
 
Трудно ответить на неизбежный вопрос: отдавал ли император себе отчет в последствиях принятого решения?.. В лучшем случае, он не видел проблемы в том, чтобы новая присяга была принесена государю Михаилу Александровичу, и тому лицу из Дома Романовых, которое по закону станет наследовать престол — таковым был Великий князь Кирилла Владимирович, перешедший 1 марта на сторону Думы вместе с чинами Гвардейского экипажа. Однако при любом развитии событий возник бы вакуум юридической лояльности. Для принесения присяги Михаилу Александровичу и Кириллу Владимировичу потребовалось бы время, в то время как обстановка и события менялись по часам. 
 
 
ВКГД уже более суток занимал враждебную позицию по отношению к монарху, о чем свидетельствовали распоряжения комиссара Комитета в МПС инженера-путейца Александра Бубликова, не пропустившего литерные поезда в Царское Село. Вместе с тем воспрепятствовать проходу эшелона генерала от артиллерии Николая Иванова он не смог. 
Отметим здесь, что между Ставкой и ВКГД никаких идиллических отношений не существовало: начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал от инфантерии Михаил Алексеев и другие генералы воспринимали Комитет как меньшее зло, по сравнению с отсутствием всякого правительства в тот момент, когда на власть претендовал Петроградский Совет. Если последний уже требовал созыва Всероссийского Учредительного собрания, то ВКГД всё-таки пытался сохранить монархический строй в России и права наследника. 
 
О противоречиях в отношениях между ВКГД и Ставкой свидетельствует запись разговора Генерального штаба генерал-лейтенанта Александра Лукомского, занимавшего должность генерал-квартирмейстера при Верховном Главнокомандующем, с начальником штаба армий Западного фронта Генерального штаба генерал-лейтенантом Михаилом Квецинским. Разговор состоялся около двух часов ночи 14(1 ст. ст.) марта. Квецинский доложил Лукомскому содержание телеграммы № 10465 нового военного коменданта Николаевского вокзала поручика Грекова. Телеграмма датировалась 13 марта (28 февраля ст. ст.) поступила к коменданту станции Полоцк и была доложена заведующему передвижением войск Минского района: 
 
«Экстренно по всей линии начальствующим лицам, службам движения, пути, тяги и телеграфа. По приказанию Временного Правительства, приказываю всем начальникам станций и почтово-телеграфных отделений Николаевской линии немедленно сообщать мне на имя военного коменданта Николаевского вокзала о всех без изъятия воинских поездах, составе и количестве людей, и роде оружия, имеющих своих назначением Петроград. То же касается и всех поездов, груженных военными припасами, и не выпуская [sic!] со своей станции данные поезда без соответствующего разрешения от имени Временного Правительства».   
 
 
Генерал-лейтенант Квецинский Михаил Фёдорович.
 
Лукомский ответил: 
 
«Нужно принять все меры к тому, чтобы эшелоны следовали безостановочно <…> Долг службы и присяги обязывает всех нас исполнять лишь приказания законных властей, а с теми, кои этого не будут исполнять, поступать по всей строгости военных законов» [курсив наш. — К. А.]. 
 
 
Генерал-лейтенант Лукомский Александр Сергеевич.
 
Вечером тех же суток 14(1 ст. ст.) марта генерал Алексеев в телеграмме № 1845 на имя Председателя Думы и ВКГД Михаила Родзянко заявил: 
 
«Высшие военные чины и армия в массе свято исполняют долг перед царем и родиной согласно присяге и будут продолжать борьбу с врагом до полной победы. Но для этого необходимо оградить армию от вмешательства постороннего влияния, чуждого и недопустимого по нашей военной организации, и принесенной присяге. Между тем Ваши телеграммы ко мне и к главнокомандующим, а также распоряжения, отдаваемые по железным дорогам театра военных действий, показывают, что Временный Комитет Государственной Думы не считается с тем, что является азбучным в управлении военными силами, и своими распоряжениями не способствует внесению успокоения, а скорей может привести к непоправимым последствиям и нарушениям дисциплины, без поддержания которой победа немыслима. Перерыв связи между Ставкой и Царским Селом, и центральными органами военного управления вносит полное расстройство в военное управление и довольствие армии, и грозит страшными бедами».  
 
Далее Алексеев решительно протестовал против задержания царских поездов («подобная мера…совершенно недопустима»), требовал от Родзянко восстановления связи Ставки с органами центрального управления Военного министерства, а также полного невмешательства каких-либо посторонних лиц в дела Ставки и управление на театре военных действий, угрожая, в противном случае, «прекратить все сношения с центральными управлениями», то есть — с ВКГД [курсив наш. — К. А.]. 
Поэтому сотрудничество с ВКГД воспринималось генералитетом как меньшее зло — особенно на фоне матросского бунта на Балтийском флоте и претензий Петроградского Совета. Ситуация на флоте продолжала ухудшаться и в то время, когда 15(2) марта в Пскове ждали приезда Гучкова и Шульгина, капитан I ранга, граф Алексей Капнист из Главного Морского штаба в Петрограде телеграфировал начальнику Морского штаба Верховного Главнокомандующего адмиралу Александру Русину: 
 
«Положение прежнее. Большая опасность со стороны социалистов. Москва, Харьков и Симферополь, по-видимому, подчиняются Думскому Комитету. Минмор [адмирал Иван Григорович. — К. А.] считает необходимым действовать в согласии с Комитетом Думы, о чем дал директивы на север. Адмиралу Корвину угрожала со стороны нижних чинов опасность, считающих его немцем. По соглашению с караульным начальником, он был арестован и отправлен в Думу, где получил свободно отдельный пропуск, но остается там до отъезда на север. В Кронштадте анархия. Вирена, кажется, убили, Курош арестован. Два члена Думы попробовали восстановить порядок. В Луге и Ораниенбауме возмущение». 
 
Вечером — до приезда Гучкова и Шульгина — с участием императора состоялось решение еще одного важного вопроса, имевшего позднее значительные последствия. Председатель Думы, очевидно по соглашению с другими членами ВКГД, запросил Ставку о назначении нового главнокомандующего войсками Петроградского военного округа (ПВО) — Генерального штаба генерал-лейтенанта Лавра Корнилова, командовавшего в тот момент XXV армейским корпусом. Начальник Штаба признал просьбу уместной. «Новая измена [войск Петроградского гарнизона под влиянием агитации Совета. — К. А.] поведет к анархии и террору, — полагал Алексеев. — Популярное имя Корнилова удержит войска от повторения бунта». Около семи вечера Алексеев переадресовал запрос Родзянко (телеграмма № 158) на Высочайшее имя: 
 
«Временный Комитет Государственной Думы, образовавшийся для восстановления порядка в столице [курсив наш. — К. А.], принужден был взять в свои руки власть в виду того, что, под давлением войска и народа, старая власть никаких мер для успокоения населения не предприняла и совершенно устранена. В настоящее время власть будет передана Временным Комитетом Государственной Думы Временному Правительству, образованному под председательством князя Георгия Евгеньевича Львова. Войска подчинились новому правительству, не исключая состоящих в войске, а также находящихся в Петрограде лиц Императорской Фамилии, и все слои населения признают только новую власть. Необходимо для установления полного порядка и для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной Думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира двадцать пятого армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова. Во имя спасения родины, во имя победы над врагом, во имя того, чтобы неисчислимые жертвы этой долгой войны не пропали даром накануне победы, необходимо срочно командировать генерала Корнилова в Петроград. Благоволите срочно снестись с ним и телеграфировать срок приезда генерала Корнилова в Петроград. Председатель Временного Комитета Государственной Думы. М. Родзянко. 158. 2 марта 1917 г.».
 
В сопроводительной телеграмме (№ 1890) Алексеев испрашивал Высочайшего разрешения исполнить просьбу Родзянко, а также отозвать старого главнокомандующего ПВО генерала от артиллерии Николая Иванова в Могилёв. Затем Алексеев немедленно направил телеграмму № 1891 главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта генералу от кавалерии Алексею Брусилову: 
 
«Полагаю, что назначение боевого генерала с популярным именем может повести к более быстрому водворению порядка и успокоению столицы. Одновременно с сим я испрашиваю разрешения Его Величества на удовлетворение этого ходатайства. Если согласие государя последует, то генералу Корнилову необходимо срочно выехать в Петроград. До соизволения государя ответа Родзянко не даю». 
 
 
Генерал от инфантерии Корнилов Лавр Георгиевич.
 
Обе телеграммы (№№ 1890-1891) имеют принципиальное значение: до подписания манифеста об отречении, никаких должностных назначений Алексеев без Высочайшего согласия осуществлять не собирался. Брусилов ответил, что препятствий для назначения Корнилова нет, однако сам главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта считал его малоподходящей кандидатурой для данной должности: «Отличается прямолинейностью и чрезмерной пылкостью». Тем не менее, вопрос решился.  Через два часа в Ставку пришла телеграмма (№ 1241/Б) генерала от инфантерии Юрия Данилова, исполнявшего должность начальника штаба армий Северного фронта: государь дал согласие на назначение Корнилова и отзыв Иванова. Это произошло перед началом исторического совещания с участием Гучкова и Шульгина. 
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»