Поделиться:
26 июня 2017 22:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XIV)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXXXI,XII и XIII).

Вечером в четверг 15(2 ст. ст.) марта 1917 года в Пскове ожидали приезда Александра Гучкова и Василия Шульгина — представителей Временного комитета Государственной Думы (ВКГД). Около восьми часов вечера из Ставки пришла телеграмма № 1896 от начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Алексеева. Он передал в Псков проект манифеста об отречении, подготовленный директором Дипломатической канцелярии при Верховном Главнокомандующем, камергером Николаем Базили (де Базили). «Сообщаю проект выработанного манифеста на тот случай, если бы Государь Император соизволил принять решение и одобрить изложение манифеста», — писал Алексеев. Таким образом, генерал — по крайней мере, теоретически — допускал, что «случай» мог быть и иным, и Николай II пересмотрит свое дневное решение об отречении. 
 
 
Николай Александрович Базили.
 
«Проект манифеста Николая II об отречении от престола.
 
В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победоносного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия Наша совместно со славными Нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственной Думою, признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского, и сложить с Себя верховную власть. В соответствии с установленным Основными Законами порядком Мы передаем наследие Наше дорогому Сыну Нашему, Государю Наследнику Цесаревичу и Великому Князю Алексею Николаевичу, и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Возлагаем на брата Нашего, Великого Князя Михаила Александровича обязанности Правителя Империи на время до совершеннолетия Сына Нашего. Заповедуем Сыну Нашему, а равно на время несовершеннолетия Его Правителю Империи править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои им будут установлены. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением юному Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний, и помочь Ему, вместе с представителями народа, вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России!»
 
В проекте манифеста отчетливо нашел своё отражение мотив, о котором уже было упомянуто в связи с политическими расчетами Гучкова и Шульгина. Независимо от них камергер Базили, написавший проект, счел необходимым обратить внимание читателей на юность нового российского государя. Базили тоже полагал, что воцарение ребёнка произведет если не умилительное, то, во всяком случае, умиротворяющее впечатление. К сожалению, ни Гучков, ни Шульгин, ни Базили не знали о том, что вполне разумные планы по сохранению Династии и престола за цесаревичем Алексеем Николаевичем, уже стали достоянием петроградской улицы, благодаря эмоциональной болтливости Павла Милюкова. 
 
Думских посланцев ждали в Пскове к семи часам вечера, но поезд пришел только после девяти. Сначала Гучков и Шульгин задержались в Гатчине, где они намеревались переговорить с несостоявшимся главнокомандующим Петроградским военным округом генералом от артиллерии Николаем Ивановым. О чем предполагался разговор, осталось неизвестным — вряд ли речь должна была идти о судьбе его экспедиции; вечером 15(2) марта она давно потеряла всякий смысл. Но Иванов в Гатчину не прибыл, и встретиться с ним не удалось. Кроме того, в Луге состоялся импровизированный митинг. По словам Шульгина, который через несколько дней дал интервью газете «Речь», «собравшиеся толпы войска и народа просили А. И. Гучкова сказать несколько слов». Ему пришлось выступать. 
 
Железнодорожное сообщение в районе Пскова не нарушалось: поезда проходили в обоих направлениях. Историограф генерал-майор Дмитрий Дубенский спросил у одного из штаб-офицеров, прибывших в Псков с первым «пореволюционным» петроградским поездом, о событиях, происшедших в столице. «Теперь всё хорошо, — ответил полковник. — Город успокаивается, и народ доволен. — Что же говорят о государе, о всей перемене? — Да о государе почти ничего не говорят, надеются, что Временное правительство с новым царем Михаилом (ведь его хотят на царство) лучше справится». Перед совещанием с императором Николаем II Гучков и Шульгин предполагали встретиться с главнокомандующим армиями Северного фронта генералом от инфантерии Николаем Рузским. Этой частной беседы желал и сам Рузский, испросивший на него днем Высочайшее разрешение. 
 
 
А.И. Гучков и В.В. Шульгин.
 
Но разговор не состоялся. Как только поезд думцев остановился, в их вагон вошел флигель-адъютант, полковник Анатолий Мордвинов и сказал им: «Его Величество вас ждет». «По выходе из вагона нам пришлось сделать всего несколько шагов до императорского поезда, — рассказывал через несколько дней Шульгин журналистам. — Мне кажется, я не волновался. Я дошел до того предела утомления и нервного напряжения одновременно, когда уже ничто, кажется, не может ни удивить, ни показаться невозможным. Мне было всё-таки немного неловко, что я явился к царю в пиджачке, грязный, немытый, четыре дня не бритый, с лицом каторжника, выпущенного из только что сожжённых тюрем». Исторический факт, в соответствии с которым Гучков и Шульгин приехали в Псков между девятью и десятью часами вечера 15(2) марта и были немедленно препровождены на переговоры, подтверждает лента телеграфных переговоров между чинами Ставки и штаба армий Северного фронта, состоявшихся в половине одиннадцатого. 
Официальная запись в придворном журнале гласит: 
 
«От 9 час.[ов] 45 м.[инут] веч.[ера]  Е.[го]  В.[еличество] принимали министра Имп.[ераторского] Двора гр.[афа] Фредерикса, ген.[ерал]-ад.[ъютанта] Рузского, члена Гос.[ударственного] Совета Гучкова, чл.[ена] Гос.[ударственной] Думы Шульгина и Свиты ген.[ерал]-майора Нарышкина».  
 
Нарышкин вел запись. Через несколько дней Шульгин рассказывал журналистам петроградской газеты «Речь» о начале исторического совещания несколько иначе:
 
«Мы вошли в салон-вагон, ярко освещенный, крытый чем-то светло-зеленым. В вагоне был Фредерикс (министр Двора) и еще какой-то генерал, фамилии которого я не знаю [Свиты генерал-майор Кирилл Нарышкин. — К. А.]. Через несколько мгновений вошел царь. Он был в форме одного из кавказских полков. Лицо его не выражало решительно ничего больше, чем когда приходилось видеть в другое время. Поздоровался он с нами скорее любезно, чем холодно, подав руку. Затем сел и просил всех сесть, указав место А. И. Гучкову рядом с собой, около маленького столика, а мне — напротив А. И. Гучкова. Фредерикс сел немного поотдаль, а в углу вагона, за столиком сел генерал, фамилии которого я не знал, приготовляясь записывать. Кажется в это время вошел Рузский и, извинившись перед государем, поздоровался с нами и занял место рядом со мною, — значит против царя. 
При таком составе (царь, Гучков, я, Рузский, Фредерикс и генерал, который писал), началась беседа. Стал говорить Гучков. Я боялся, что Гучков скажет царю что-нибудь злое, безжалостное. Но этого не случилось. Гучков говорил довольно долго, гладко, даже стройно в расположении своей речи. Он совершенно не коснулся прошлого. Он изложил современное положение, стараясь выяснить, до какой бездны мы дошли. Он говорил, не глядя на царя, положив правую руку на стол, и опустив глаза. Он не видел лица царя, и, вероятно, так ему было легче договорить все до конца. Он и сказал все до конца, закончив тем, что единственным выходом из положения было бы отречение царя от престола в пользу маленького Алексея, с назначением регентом Великого князя Михаила. Когда он это сказал, генерал Рузский наклонился ко мне и шепнул: “Это уже дело решенное”». 
 
Рузский действительно немного опоздал к началу совещания, и пришел — по утверждению Дубенского — в сопровождении генерала от инфантерии Юрия Данилова, исполнявшего должность начальника штаба армий Северного фронта. Однако ни интервью Шульгина, ни запись Нарышкина не подтверждают присутствия Данилова в салон-вагоне императорского поезда. В качестве еще одного участника встречи Дубенский назвал начальника снабжений армий Северного фронта Сергея Саввича, но и о нем не упоминает официальная запись. Сам Рузский, рассказывавший позднее об обстоятельствах отречения генерал-майору Сергею Вильчковскому, тоже не упоминал о присутствии Данилова и Саввича. 
По свидетельству Рузского, представители Думы «чувствовали себя очень неловко» и «были поражены спокойствием и выдержкой государя». Гучков, который на протяжении нескольких предыдущих месяцев сам  занимался подготовкой дворцового переворота, подробно рассказал о событиях, происшедших в столице в дни революции: 
 
«Это не есть результат какого-нибудь заговора или заранее обдуманного переворота, а это движение вырвалось из самой почвы… и сразу получило анархический отпечаток, власти стушевались… Так как было страшно, что мятеж примет анархический характер, мы образовали так называемый Временный Комитет Гос. Думы и начали принимать меры, пытаясь вернуть офицеров к командованию нижними чинами; я сам лично объехал многие части и убеждал нижних чинов сохранять спокойствие. Кроме нас заседает в Думе еще Комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что, если Петроград попадет в руки анархии, то нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает нас уже захлестывать. Их лозунг: провозглашение социалистической республики. Это движение захватывает низы и даже солдат, которым обещают отдать землю. Вторая опасность, что движение перекинется на фронт… Там такой же горючий материал, и пожар может перекинуться по всему фронту, так как нет ни одной воинской части, которая попал в атмосферу движения, тотчас же не заражалась бы… В народе глубокое сознании, что положение создалось ошибками власти и именно верховной власти, а потому нужен какой-нибудь акт, который подействовал бы на сознание народное. 
Единственный путь — это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию, если Вы, Ваше Величество, объявите, что передадите свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство Великому князю Михаилу Александровичу, и если от Вашего имени или от имени регента будет поручено образовать новое правительств, тогда, может быть, будет спасена Россия. Я говорю “может быть”, потому что события идут так быстро, что в настоящее время Родзянко, меня и других умеренных членов Думы крайние элементы считают предателями; они, конечно, против этой комбинации, так как видят в этом возможность спасти наш исконный принцип. Вот, Ваше Величество, только при этих условиях можно сделать попытку водворить порядок… Прежде чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, но решиться все-таки не позже завтрашнего дня, потому что уже завтра мы не будем в состоянии дать совет, если Вы его у нас спросите, так как можно опасаться агрессивных действий толпы».
  
Во время монолога Гучкова, Рузский не только шепнул Шульгину о том, что вопрос с отречением решен, но и молча передал императору телеграмму для Родзянко, подписанную им днем. Генералу казалось, что Николай II развернет сложенный пополам бланк и прочитает вслух уже известный текст:                     
 
«Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России. Посему Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына, с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия, при регентстве брата Моего Михаила Александровича». 
 
 
Однако, как рассказывал Рузский Великому князю Андрею Владимировичу, царь молча взял бланк, сложил его пополам еще раз и убрал в карман. Ни Гучков, ни Шульгин не обратили на эту примечательную деталь никакого особого внимания, тем более Гучков, «не видел лица царя». После того, как Гучков закончил говорить, возникла некоторая пауза. Присутствовавшие ждали ответных слов императора…  
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»