Поделиться:
3 июля 2017 20:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XV)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXXXI,XIIXIII и XIV).
 
Император Николай II бесстрастно выслушал речь члена Государственного Совета Александра Гучкова. На короткий момент возникла пауза: участники совещания, присутствовавшие в салон-вагоне, ждали реакции государя. По свидетельству Василия Шульгина, голос Николая II с «гвардейским» акцентом звучал «спокойно, просто и точно».
 
 
Царские слова Шульгин пересказал через несколько дней в интервью журналистам газеты «Речь» в следующей версии (публикация 1917): 
 
«— Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола. До 3 часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном я не способен.
Тут он сделал очень короткую остановку и прибавил, но все так же спокойно:
— Вы это, надеюсь, поймете.
Затем он продолжал:
 — Поэтому я решил отречься в пользу моего брата».
 
По записи, которую вел начальник Военно-походной канцелярии, Свиты генерал-майор Кирилл Нарышкин (публикация 1922), государь сказал: 
 
«Раньше вашего приезда и после разговора по прямому проводу генерала Рузского с председателем Государственной Думы я думал в течение утра и во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына, но теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучаться с ним я не могу».  
 
Обе версии, существовавшие независимо друг от друга, по содержанию достаточно близки друг к другу. И в том, и в другом случае очевидно принципиальное нежелание Николая II, чтобы наследник покинул семью («Расстаться со своим сыном я не способен», «Разлучаться с ним я не могу»). 
 
Шульгин в своем интервью газете «Речь» заявил: 
 
«Я сказал [Николаю II. — К. А.] — Это предложение застает нас врасплох. Мы предвидели только отречение в пользу цесаревича Алексея. Потому я прошу разрешения поговорить с Александром Ивановичем [Гучковым. — К. А.] четверть часа, чтобы дать согласный ответ. 
Царь согласился, но, не помню уж, как разговор снова завязался, и мы очень скоро сдали ему эту позицию. Гучков сказал, что он не чувствует себя в силах вмешиваться в отцовские чувства и считает невозможным в этой области какое бы то ни было давление. Мне показалось, что в лице царя промелькнуло слабо выраженное удовлетворение за эти слова. Я, со своей стороны, сказал, что желание царя, насколько я могу его оценить, хотя имеет против себя то, что оно противоречит принятому решению, но за себя имеет также многое. При неизбежной разлуке создастся очень трудное, щекотливое положение, так как маленький царь будет все время думать о своих отсутствующих родителях, и, быть может, в душе его будут расти недобрые чувства по отношению к людям, разлучившим его с отцом и матерью. Кроме того, большой вопрос, может ли регент принести присягу на верность конституции за малолетнего императора. Между тем такая присяга при настоящих обстоятельствах совершенно необходима для того, чтобы опять не создалось двойственного положения. Это препятствие, при вступлении на престол Михаила Александровича, будет устранено, ибо он может принести присягу, и быть конституционным монархом. Таким образом, мы выразили согласие на отречение в пользу Михаила Александровича». 
  
Великий князь Андрей Владимирович так описал впечатление главнокомандующего армиями Северного фронта генерала от инфантерии Николая Рузского, который рассказывал ему в 1918 году об обстоятельствах отречения:
 
«Все были огорошены совершенно неожиданным решением государя. Гучков и Шульгин переглянулись удивленно между собой, и Гучков ответил, что такого решения они не ожидали, и просили разрешения обсудить вдвоем вопрос и перешли в соседнее столовое отделение».
 
Вполне возможно, что в действительности большую часть своего монолога Шульгин произнес в этом частном разговоре тет-а-тет. Гучков позднее в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства сообщил: 
 
«Комбинация малолетнего государя с регентом представляла для дальнейшего развития нашей политической жизни больше гарантий, но, настаивая на прежней комбинации, я прибавил, что, конечно, государю не придется рассчитывать при этих условиях на то, чтобы сын остался при нем и при матери, потому что никто, конечно, не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения. Государь сказал, что он не может расстаться с сыном и передает престол своему брату». 
 
Официальная запись отчасти подтверждает показания Гучкова. Нарышкин приводит такие его слова:
«Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти». 
Рузский рассказывал Великому князю Андрею Владимировичу о том, что во время перерыва он вышел к совещавшимся Гучкову и Шульгину: 
«На мой вопрос, как по основным законам, может ли [император. — К. А.] отрекаться за сына, они оба не знали. Я им заметил, как это они едут по такому важному государственному вопросу, и не захватили с собой ни тома основных законов, ни даже юриста. Шульгин ответил, что они вовсе не ожидали такого решения. Потолковав немного, Гучков решил, что формула государя приемлема, что теперь безразлично, имел ли государь право или нет. С этим они вернулись к государю». 
 
Рузский в описанной сцене выглядит едва ли не прозорливцем. Но приведенный диалог — в пересказе Великого князя Андрея Владимировича — производит впечатление выдуманного задним числом. Шульгин в интервью «Речи» вообще не упоминал об участии Рузского в его разговоре с Гучковым, не говоря уже об упреках по поводу отсутствия юриста или свода основных государственных законов.  
В этой драматической истории поразительным выглядит полное обезличивание мальчика-цесаревича, превратившегося в пешку в политических играх взрослых: он как будто потерял всякий голос и стал молчаливой собственностью царственных родителей. Этот странный факт молчаливо признали все присутствующие, и никому из них не пришла в голову мысль отложить решение вопроса и поинтересоваться мнением ребенка, не говоря уже о том, чтобы выяснить, имел ли право император в принципе лишить сына престола по частным мотивам
 
 
Если монархист Шульгин действительно беспокоился за душевные переживания наследника («Маленький царь будет все время думать о своих отсутствующих родителях, и, быть может, в душе его будут расти недобрые чувства по отношению к людям, разлучившим его с отцом и матерью»), то ему следовало бы допустить и другую ситуацию: ведь Алексей Николаевич, будучи ребенком властным и крайне самолюбивым, мог вполне обоснованно переживать и по поводу потери своих бесспорных прав на престол.
 
Наконец, никто из главных участников диалога — Николай II, Гучков, Шульгин, Рузский — не подумал о том, что царское решение освобождает многомиллионную русскую армию от присяги Алексею Николаевичу и превращает её в огромную толпу в солдатских шинелях. И если штатские (Гучков и Шульгин) могли не принять во внимание данное обстоятельство, учитывая волнение и напряжение всей ситуации, то для Николая II и Рузского, считавших себя военными до мозга костей, подобное упущение непростительно. Ведь даже принесение присяги новому государю Михаилу Александровичу — в разгар войны — требовало времени. В этой связи, к сожалению, трудно не признать публицистическую правоту Александра Солженицына: 
 
«Сугубо не мог он отрекаться ещё и за наследника. Где, кто, по какому  вообще закону может отречься от каких-либо прав за несовершеннолетнего? Николай  II не понимал закона, он знал только  своё отцовское чувство. Было бы грубо,  а заметить можно и так: кто же выше — сын или русская судьба? сын или престол? Для чего держали Распутина: сохранить  наследника для престола или сына  для мамы? Раздражили всё общество,  пренебрегли честью трона — для устойчивости династии? или только по родительским чувствам? Если только берегли сына  для родителей, то всей семье надо было уходить на отдых десятью годами раньше. А если — наследника для престола, так вот и достигнута вершина того  хранения? И  вдруг  обратился цесаревич  просто  в сына?  (Но  низко было  со  стороны Милюкова упрекнуть, что через сына  хотели прицепиться и вернуться к  трону: вот уж — бесхитростно.) 
А  сам  Алексей, несовершеннолетний,  и  права бы  не  имел в  том  году отречься,  как  легко  сделал  Михаил. И  Родзянке  и  думскому  Комитету не оставалось наотрез ничего  другого, как поддерживать  наследника. А так  как Совет  депутатов  не был  готов  к революционной  атаке,  то монархия  бы  и сохранилась,  в  пределах  конституционной  реформы.  Но  береженьем   столь многобережёного сына Николай толкнул монархию упасть.
И права  не имел он передавать  престол Михаилу, не удостоверясь в его согласии».
 
Вместе с тем, выразив готовность отказаться от престола за себя и за сына, Николай II по-прежнему не желал какого-либо кровопролития способного ослабить воюющую страну. И по записи Нарышкина, император заявил:
 
«Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведен на всю остальную Россию».
 
Царские слова имели определенный смысл. В мартовские дни 1917 года общественная реакция на отречение, во всяком случае, в войсках Действующей армии, отнюдь не была восторженно-единодушной — во многих частях на фронте новость об отречении солдаты и офицеры восприняли, как свидетельствуют документы, «сдержанно и спокойно», «с грустью и сожалением», «с сожалением и огорчением». Правда, новость об отречении Николая II за себя и наследника поступила в войска вместе с известиями об отказе Великого князя Михаила Александровича вступать на престол до решения Учредительного Собрания, благодаря чему исчезла привычная политическая конструкция во главе с монархом, и в России возникла неопределенная форма правления во главе с Временным правительством. 
 
Гучков ответил Николаю II: «Нет, Ваше Величество, опасность не здесь. Мы опасаемся, что, если [социалисты. — К. А.] объявят республику, тогда возникнет междоусобие». Государь, по записи Нарышкина, сказал: «Я хотел бы иметь гарантию, что вследствие моего ухода и по поводу его не было бы пролито еще лишней крови». Шульгин в интервью «Речи» подтверждал: «Царь спросил нас, можем ли мы принять на себя известную ответственность, дать известную гарантию в том, что акт отречения действительно успокоит страну, и не вызовет каких-либо осложнений. На это мы ответили, что, насколько, мы можем предвидеть, мы осложнений не ждем». По официальной записи Шульгин ответил: «Их не следует опасаться». Таким образом, намерение Николая II лишить престолонаследия цесаревича Алексея Николаевича и отречься в пользу брата, Великого князя Михаила Александровича не встретило сопротивления с чьей-либо стороны, и вопрос быстро решился. 
 
Теперь оставалось оформить отречение документально. 
 
Добровольный характер отказа Николая II от престола — ради умиротворения и успокоения страны — не вызывает сомнения. Тем более нелепо выглядят версии, отрицающие сам факт отречения, так как соответствующий акт якобы был оформлен «неправильно», «подвергался исправлениям», и по внешнему виду не соответствовал государственному документу особой важности.
 
Об эмоциональной реакции на отречение чинов Свиты свидетельствовал историограф, генерал-майор Дмитрий Дубенский:
 
«Среди близких Государю, среди Его Свиты, в огромное большинстве все почти не владели собою. Я видел, как плакал граф Фредерикс, вернувшись от Государя, видел слезы у князя Долгорукова, Фёдорова, Штакельберга, Мордвинова, да и все были мрачны».
 
16(3 ст. ст.) марта 1917 года царь вместе со свитскими вернулся из Пскова в Могилёв, ничем не будучи стесненным, но никто из свитских — ни в России, ни в эмиграции — не ставил под сомнение бесспорный факт отречения.  
 
 Ночью 16(3 ст. ст.) марта, уезжая из Пскова, Николай II записал в дневнике: «Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот.[орыми] я переговорил, и передал им подписанный и переделанный манифест». Царские дневники хранятся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) и администрация архива не ставила под сомнение их подлинность. Версия о «фальсификации» или «подделке» записей Николая II за февраль — март 1917 года не имеет подтверждений в виде результатов официальных экспертиз. 
17–21 (4–8 ст. ст.) марта Николай II в Могилёве встречался с матерью, Вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной, которая 17(4) марта записала в своем дневнике: 
 
«После обеда бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Он открыл мне свое кровоточащее сердце, мы оба плакали. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем — чтобы спасти страну — предложил образовать новое правительство и... отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он наконец сдался и подписал манифест. Ники был невероятно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении». 
    
Покинув Россию в 1919 году, будучи в Великобритании и в Дании, императрица Мария Фёдоровна не ставила под сомнение факт отречения своего сына от российского престола. 
Нет достоверных сведений о том, что Николай II и члены его семьи, будучи весной — летом 1917 года в Царском Селе, под арестом, отрицали факт состоявшегося отречения, хотя имели для этого массу возможностей, в том числе при общении с близкими и доверенными лицами. Напротив, Елизавета Нарышкина — обер-гофмейстерина последней императрицы — жила с царской семьей в первые месяцы ее ареста в Александровском дворце, и записала в дневнике слова Александры Фёдоровны, сказанные ей 25 марта (ст. ст.) 1917 года: «Государь должен был отречься для блага родины. Если бы он этого не сделал, началась бы гражданская война — это вызвало бы осложнения в военное время. Самое главное это благо России».
 
Отречение состоялось, а как выглядел подписанный акт — не имело значения для этого исторического факта. Поэтому утверждения разных публицистов о том, что 15(2) марта 1917 года в Пскове Николай II «не отрекался от престола», несерьезны и лишь способствуют созданию конспирологических мифов. 
 
Гучков и Шульгин привезли в Псков «в качестве материала» свой проект манифеста об отречении. Царь, в соответствии с официальной записью Нарышкина, ответил им, что проект составлен. Затем Николай II ушел к себе и «собственноручно исправил» проект, который был подготовлен Николаем Базили и прислан из Ставки. Исправления касались передачи престола Великому князю Михаилу Александровичу. «Его Величество подписал манифест и, войдя в вагон-салон, в 11. 40. [23. 40. — К. А.] передал его Гучкову». Интервью Шульгина газете «Речь» в целом согласуется с записью Нарышкина: 
 
«Царь встал и ушел в соседний вагон подписать акт. Приблизительно около четверти двенадцатого царь вновь вошел в наш вагон, — в руках он держал листочки небольшого формата. Он сказал: — Вот акт отречения, прочтите». 
 
(Продолжение следует.)
 

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»