Поделиться:
13 июля 2017 15:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XVI)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXXXI,XIIXIIIXIV и XV).

Итак, на исходе суток 15 (2 ст. ст.) марта 1917 года император Николай II подписал акт об отречении и, вернувшись в вагон-салон, передал исторический документ посланцам Временного комитета Государственной Думы Александру Гучкову и Василию Шульгину.
 
 
Это произошло в 23. 40., хотя Шульгин называл журналистам газеты «Речь» более раннее время — примерно 23. 15. Но все последние дополнения были внесены в текст, как следует из интервью Шульгина, около 23. 50, поэтому принципиальной разницы во временной датировке нет. 
 
Мог ли государь отказаться от престола с точки зрения Свода Основных Государственных Законов (СОГЗ) Российской империи?.. В какой степени принятое решение имело правовой характер и отвечало духу действовавшего законодательства?.. Статья 37-я СОГЗ гласила: 
 
«При действии правил, выше изображенных о порядке наследия Престола, лицу, имеющему на оный право, предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола».
 
Однако в данной статье речь шла о возможном отказе лица, имеющего право на престол. Предполагалось ли, что данным правом обладает и император, как наследовавший престол от своего предшественника?.. Известный русский юрист Николай Коркунов (1853–1904) — правовед, профессор Санкт-Петербургского университета, специализировавшийся в области государственного права задолго до мартовской коллизии 1917 года, ответил на поставленный вопрос так: 
 
«Может ли уже вступивший на Престол отречься от него? Так как Царствующий Государь, несомненно, имеет право на престол, а закон [статья 37-я СОГЗ. — К. А.] предоставляет всем, имеющим право на Престол, и право отречения, то надо ответить на это утвердительно». 
 
С Коркуновым был солидарен и еще один юрист, специалист в области государственного права, профессор Казанского университета Виктор Ивановский (1854–1926): 
 
«По духу нашего законодательства…лицо, раз занявшее Престол, может от него отречься, лишь бы по причине этого не последовало каких-либо затруднений в дальнейшем наследовании Престола».  
 
Точка зрения профессора Коркунова, изложенная в рамках курса государственного права задолго до революции, благополучно существовала и не вызвала официальных опровержений. Следовательно, такое толкование статьи 37-й СОГЗ как минимум допускалось в Российской империи. Кроме того, отречение императора непосредственно не запрещалось Сводом Законов. Поэтому теоретически Николай II имел право на отречение от престола, которое приобретало невозвратный характер: после обнародования он не мог переменить решение (статья 38-я СОГЗ).
 
Очевидно, что 15(2) марта 1917 года никаких «затруднений в дальнейшем наследовании Престола» не возникало. Наследовал престол цесаревич и Великий князь Алексей Николаевич, а за ним — Великие князья Михаил Александрович и Кирилл Владимирович. Лишение престолонаследия несовершеннолетнего цесаревича Алексея Николаевича следует считать грубым нарушением статьи 39-й СОГЗ, возлагавшей на императора и императрицу обязанности «свято наблюдать вышепоставленные законы о наследии Престола». Поэтому решение Николая II об отречении и за сына вызвало такое удивление Гучкова и Шульгина, впрочем, по словам последнего, быстро сдавших царю «эту позицию». 
 
Через несколько дней в интервью газете «Речь» Шульгин рассказал, что произошло после того, когда император передал им акт об отречении:
 
«Мы стали читать вполголоса. Документ был написан красиво, благородно [проект составил директор Дипломатической канцелярии при Верховном Главнокомандующем, камергер Николай Базили. — К. А.]. Мне стало совестно за тот текст, который мы однажды набросали. Однако, я просил царя после слов: “заповедаем Брату Нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут установлены”, вставить: “принося в том всенародную присягу”. 
Царь сейчас же согласился и тут же приписал эти слова, изменив одно слово, так что вышло: “принося в том ненарушимую присягу”. 
Таким образом, Михаил Александрович должен был принести присягу на верность конституции и был бы строго конституционным монархом. Мне казалось, что это совершенно достаточно, но события пошли дальше…
Акт был написан на двух или трех листочках небольшого формата с помощью пишущей машинки. На заглавном листе стояло слева слово: “Ставка”, а справа: “Начальнику штаба”. Подпись была сделана карандашом [Курсив наш. — К. А.]. 
Когда мы прочли и одобрили акт, мне кажется, произошел обмен рукопожатий, как будто имевший сердечный характер. Впрочем, в это время я уже безусловно был взволнован и потом могу ошибаться. Может быть, этого и не было. Я помню, что когда последний раз взглянул на часы, было без 12 минут 12. Поэтому надо думать, что все это событие огромной исторической важности произошло между 11 и 12 часами в ночь со 2-го на 3-е марта. Я помню, что когда это случилось, у меня мелькнула мысль: “Как хорошо, что было 2 марта, а не 1-е”. После этого было прощание. Мне кажется, что злых чувств ни с той, ни с другой стороны в это мгновение не было. У меня в душе была скорее жалость к человеку, который в это мгновение искупал свои ошибки благородством мыслей, осветивших отказ от власти. С внешней стороны царь был совершенно спокоен, но скорее дружественен, чем холоден.
Я забыл сказать, что мы условились с ген. Рузским, что будет два экземпляра акта, собственноручно писанных, потому что мы опасались, что при бурных обстоятельствах Петрограда акт, который мы привезем, может быть легко утрачен. Таким образом, первый подписанный акт на листочках небольшого формата должен был остаться у ген. Рузского. Мы же везли второй экземпляр, также написанный на машинке, но на листе большого формата. Подпись царя справа сделана также карандашом, а с левой стороны — пером — скрепил министр Двора Фредерикс. В получении этого экземпляра, который был нам вручен в вагоне ген. Рузского, мы, т. е. Гучков и я, выдали расписку. Этот экземпляр мы привезли в Петроград, и его удалось передать в надежные руки.
Была минута, когда документ подвергался опасности». 
  
Интервью Шульгина было опубликовано 21(8 ст. ст.) марта 1917 года, менее чем через неделю после отречения. Годы спустя увидели свет показания Гучкова. Они немногим отличались от рассказа Шульгина, но дополнили картину некоторыми деталями: 
 
«Акт [первый экземпляр. — К. А.] был написан на двух или трех листочках небольшого формата, на пишущей машинке. На заглавном листе стояло слева слово “Ставка”, а справа “Начальнику Штаба” [Алексееву. — К. А.]. Подпись была сделана карандашом. 
Это было без двадцати минут двенадцать в ночь со 2го на 3е марта.
Я попросил ввиду тревожного времени и в виду опасности, которой мог быть подвергнут документ, подписать его в двух экземплярах.
Государь согласился.
Произошел прощальный обмен рукопожатий. 
Государь был совершенно спокоен, с нами любезен.
Первый подписанный акт должен был остаться у ген. Рузского. Второй написанный также на машинке, но на листе большого формата мы взяли, чтобы отвезти в Петроград. 
Подпись Царя справа сделана также карандашом, а с левой стороны пером скрепил Министр Двора Фредерикс.
В получении этого экземпляра, который был нам вручен в вагоне генерала Рузского, я и Шульгин выдали расписку. 
Когда Государь принес акт отречения, я попросил о двух вещах. 
Первое, о назначении Главою Правительства Князя Г. Е. Львова. Государь согласился, заметив: “Я его знаю”. При этом Государь спросил: “Какой чин у князя Львова”. Я ответил, что не знаю. Государь улыбнулся. 
Второе, о назначении Верховным Главнокомандующим Вел. Князя Николая Николаевича. Государь сейчас же согласился». 
       
Вопрос о том, почему акт об отречении адресовался в Ставку, начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего генералу от инфантерии Михаилу Алексееву, не представляет сложности — именно из Ставки был получен проект акта об отречении составленный камергером Николаем Базили, в который государь внес исправления, и теперь в Ставку направлялся подписанный документ для передачи в войска Действующей армии. На момент подписания акта Николай II формально еще оставался Верховным Главнокомандующим, хотя днем и дал предварительное согласие на назначение Великого князя Николая Николаевича (Младшего).   
  Вот текст акта об отречении, опубликованный факсимильно (с оригинала) в столичной печати весной 1917 года (курсивом выделены исправления и дополнения по сравнению с проектом Базили):  
 
«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ Брату НАШЕМУ Великому Князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои им будут установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь Ему, вместе с представителями народа, вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России! 
 
г. Псков.
 
2-го Марта 15 час.    мин. 1917 г. 
Министр Императорского Двора    
Николай
Генерал Адъютант Граф Фредерикс» 
 
Историю изготовления второго экземпляра акта об отречении в апреле 1917 года рассказал петроградским читателям Георгиевский кавалер, Генерального штаба полковник Всеволод Ступин, занимавший должность штаб-офицера для поручений при штабе Главнокомандующего армиями Северного фронта: 
 
«В 23 часа ночи я был вызван на станцию Псков. Из царского поезда вынесли подписанный уже черновик акта [первый экземпляр. — К. А.] и вручили мне для заготовления второго экземпляра. В присутствии моем, генерала Болдырева, адъютанта начальника штаба поручика Ползикова, и начальник отделения Вишневский [так в тексте публикации. — К. А.] вытребовал писаря Логинова, которому акт отречения и был продиктован. Начальник штаба фронта генерал Данилов поручил мне отвезти оба экземпляра обратно в поезд для подписания государем 2-го экземпляра и контр-ассигнирования обоих документов гр.[афом] Фредериксом. В момент моего возвращения в царский поезд там уже были: главнокомандующий ген. Рузский, ген.-адъютант Войеков, ген. Нарышкин, гр. Фредерикс, подполковник Медиокритский и комендант станции Псков подполковник Кирпиченко. В центре сидел бывший царь. Он говорил о том, что хотел бы съездить повидаться с матерью, а затем отправиться на юг. 
Ген. Нарышкин взял у меня неподписанный еще царем экземпляр и вышел вместе с императором в следующий вагон. Возвратившись вскоре с подписанным уже актом, Нарышкин поручил мне дать оба экземпляра для подписи гр. Фредериксу. Фредерикс нервничал. 
Он стал указывать на то, что для контр-ассигнирования оставили мало места. Пришлось резинкой стереть слово “Псков” и вновь написать его выше, после чего Фредерикс и подписал оба экземпляра. 
Я их отнес в вагон, где находился главнокомандующий, вместе с Гучковым и Шульгиным. Ген. Рузский вручил один экземпляр депутатам, а второй оставил у себя. От Гучкова и Шульгина я получил расписку о вручении акта отречения императора Николая II, контр-ассигнированного гр. Фредериксом. 
По распоряжению ген. Рузского, оригинал акта с поправками, сделанными копировальным карандашом бывшим царем, и все дело переданы на хранение в “оперативное отделение” при штабе фронта, где они находятся и сейчас».   
 
Упоминал Ступин Генерального штаба подполковника Виктора Вишневского, исполнявшего должность начальника отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северного фронта. Рассказ писаря Логинова, происходившего из крестьян Лужского уезда Петроградской губернии, был непритязателен: 
 
«Я был разбужен и по требованию начальника отделения должен был немедленно явиться для писания какой-то срочной бумаги. 
При нашей военной жизни в штабе фронта подобная тревога не могла меня, конечно, удивить, и я немедленно отправился на станцию Псков. Здесь я застал ген. Болдырева, полк. Ступина, адъютанта начальника штаба Ползикова и начальника отделения подполк. Вишневского. 
В руках Вишневского были какие-то телеграфные бланки, текст которых он стал мне передиктовывать. Сознаюсь, что с первых же слов у меня от неожиданности закружилась голова, я готов был все бросить и бежать к товарищам, рассказать им о своей радости. Писал я всего минут 15 и, тем не менее, принимая во внимание мое нервное состояние, ошибок не было никаких и даже подчисток удалось избегнуть. 
Трудно мне описать, как я спешил к товарищам. Как только я часа в два ночи ввалился в нашу общую комнату, я выпалил все сразу. 
Всю ночь не спали мы и обсуждали положение вещей, но все ясно чувствовали, что произошло нечто великое, важное для страны. 
Вот все, что я могу сообщить о своих впечатлениях».   
 
К сожалению, об отречении не смог дать внятных показаний престарелый граф Владимир Фредерикс, которому в 1917 году шел 79-й год. Он скрепил своею подписью оба экземпляра акта об отречении. Но в следующие месяцы бедный граф даже не смог вспомнить, что уехал с императором из Могилёва 13 марта (28 февраля ст. ст.), находился с царем в Пскове, и вернулся с государем обратно в Могилёв 16 (3 марта ст. ст.). В мартовские дни психическое состояние Фредерикса ухудшилось, он находился под наблюдением врачей. Позднее, на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии между ним и председателем произошел следующий диалог: 
 
« — Ведь Вы знаете, где произошло его отречение?
   —  Не помню.
   — Я могу напомнить Вам, что Вы уехали от бывшего императора 5 марта, а отрекся он 2 марта. Значит, путь из Ставки в Псков Вы проделали вместе с государем. 
    — Нет, это наверное нет <…> У меня развивалась нервная болезнь, которая теперь дошла до высшей степени. Я Вам ничего интересного сказать не могу». 
 
Однако присутствие графа Фредерикса с императором в период 13–18 марта (28 февраля — 5 марта ст. ст.) — исторический факт, который подтверждают многочисленные документы и показания современников.  
  Независимые друг от друга свидетельства Шульгина, Гучкова, Ступина и Логинова синхронизируются с официальными документами. В 0. 28. 16(3 ст. ст.) марта генерал-квартирмейстер штаба армий Северного фронта Генерального штаба генерал-майор Василий Болдырев телеграфировал в Ставку генерал-квартирмейстеру при Верховном Главнокомандующем Генерального штаба генерал-лейтенанту Александру Лукомскому: 
 
«Манифест подписан. Передача [в Ставку. — К. А.] задержана снятием дубликата, который будет по подписании государем вручен депутату Гучкову, после чего передача будет продолжена. Псков. 3 III. 0 ч. 30 м. 1243/Б. Болдырев». 
 
Сегодня в качестве «сенсации» публицисты обращают внимание на то, что Николай II подписал акт об отречении карандашом, на акте подчищено слово «Псков» — поэтому, якобы, документ сомнителен. Однако все эти факты получили широкую известность сто лет назад, благодаря петроградской печати, и никто из современников, включая монархистов, на этом странном основании не ставил под сомнение бесспорность состоявшегося отречения. 
 
(Продолжение следует.)
 

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»