Поделиться:
23 июля 2017 12:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XVII)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXXXI,XIIXIIIXIVXV и XVI).
 
На исходе суток 15 (2 ст. ст.) марта 1917 года вместе с двумя экземплярами акта об отречении Николай II подписал два документа о назначениях: князя Георгия Львова — председателем Совета министров, и Великого князя Николая Николаевича (Младшего) — Верховным Главнокомандующим. Оба указа император написал собственноручно.
 
 
Так как соответствующие решения государь принял днем, то указы датировались двумя часами пополудни, а акт об отречении — тремя часами. «Этим придавалась юридическая легальность назначениям», — отмечал историк Сергей Мельгунов. Действительно, царский указ Правительствующему Сенату о назначении Львова в известной степени легетимизировал его правительство. Сам Великий князь Николай Николаевич, находившийся в Тифлисе, на Кавказском театре военных действий, в напряжении ожидал результатов совещания и запрашивал Ставку в Могилёве о положении дел. Ставка докладывала, что в Пскове идет совещание и просила ждать. 
 
Наступили следующие сутки, пятница, 16 (3 ст. ст.) марта. Три документа были подписаны царем. Думец Василий Шульгин спросил Николая II о его дальнейших планах. Государь ответил, что собирается отправиться из Пскова на несколько дней в Ставку, может быть в Киев, чтобы проститься с матерью, Вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной, а затем вернется в Царское Село, где останется до выздоровления детей. Горячее стремление Николая Александровича соединиться как можно скорее с семьей, определявшее его поступки на протяжении последних дней, очевидно, в тот момент отошло на второй план. Скорее всего, это произошло в связи с невозможностью доехать до Царского Села. Затем, попрощавшись с присутствовавшими лицами, царь ушел к себе в купе и до отъезда оставался там один, делая записи в дневнике. 
 
Представители Временного комитета Государственной Думы (ВКГД) Александр Гучков и Василий Шульгин в ожидании паровоза на Петроград перешли из царского поезда в личный вагон главнокомандующего армиями Северного фронта генерала от инфантерии Николая Рузского. Здесь был накрыт стол. Интересно, что через несколько дней Шульгин в своем интервью газете «Речь» ни словом не обмолвился об этом ночном ужине, возможно, не придав значения этой малозначительной детали. Но Гучков свидетельствовал: «Мы были голодны и Рузский предложил нам перекусить. За ужином, кроме Рузского, Шульгина и меня был еще генерал Саввич. Помню, меня резанула бьющая через край восторженная радость обоих генералов, Рузского и Саввича. У нас с Шульгиным в душе миллион тревог, а они в бурном восторге». Рузский не оставил свидетельств об ужине с Гучковым и Шульгиным. Однако начальник снабжений армий Северного фронта генерал от инфантерии Сергей Саввич подтвердил настоящий факт, более того — сообщил читателям, что для «подкрепления сил» Гучкова он посылал к себе на квартиру за коньяком. Естественно, Саввич ничего не рассказал о «восторженной радости», якобы царившей за ночным столом, но запомнил, как Шульгин и Гучков валились с ног от усталости.  
 
После 0 часов 16(3 ст. ст.) марта из Пскова были посланы две телеграммы — обе они в очередной раз опровергают ныне популярную легенду о якобы «несостоявшемся» отречении. 
 
От Гучкова и Шульгина в Петроград для председателя ВКГД Михаила Родзянко сообщалось: 
 
«Государь дал согласие на отречение от престола в пользу Великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции. Поручение образовать новое правительство дается князю Львову. Одновременно Верховным Главнокомандующим назначается Великий князь Николай Николаевич. Манифест последует немедленно. Сообщите немедленно в Псков положение дел в Петрограде».  
 
В час ночи генерал от инфантерии Юрий Данилов, исполнявший должность начальника штаба армий Северного фронта, направил телеграмму № 1244/Б начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего генералу от инфантерии Михаилу Алексееву: 
 
«Его Величеством подписаны указы Правительствующему Сенату о бытии Председателем Совета Министров князю Георгию Евгеньевичу Львову, и Верховным Главнокомандующим — Его Императорскому Высочеству Великому князю Николаю Николаевичу. Государь император изволил затем подписать акт об отречении от престола с передачей такового Великому князю Михаилу Александровичу. Его Величество выезжает сегодня, примерно в 2 часа [ночи. — К. А.] на несколько дней в Ставку через Двинск. Манифест и указы передаются по телеграфу дополнительно». 
 
Николай II уехал в Ставку вскоре после того, как генерал Данилов отправил генералу Алексееву телеграмму № 1244/Б. «От ярко освещенной, но пустынной платформы пассажирского вокзала Пскова отошли Собственный Его Величества и свитский поезда, — писал позднее историограф, генерал-майор Дмитрий Дубенский. — Только небольшая группа железнодорожных служащих, да несколько лиц в военной форме смотрели на отходящие поезда». Литерные следовали из Пскова через Остров, Двинск, Витебск, Оршу и далее на Могилёв. Короткое описание событий, происшедших 15(2 ст. ст.) марта, государь закончил в эту тяжелую ночь в дневнике общеизвестной фразой: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!» По утверждению генерала Саввича литерные поезда ушли из Пскова в два часа ночи. Между часом и двумя ночи в Петроград уехали Гучков и Шульгин, которые увезли с собой второй экземпляр акта об отречении, в то время как первый остался в штабе Рузского. 
 
Экстренную телеграмму генерала Данилова приняли в Ставке в 1 час 28 минут 16(3) марта. В аппаратной комнате, по свидетельству Генерального штаба полковника Бориса Сергеевского, заведовавшего тогда службой связи в чине подполковника, столкнулись, чуть-чуть не сбив друг друга с ног, Великий князь Сергей Михайлович, генерал-квартирмейстер при Верховном Главнокомандующем Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский и другие старшие офицеры. «Все они толпой окружили псковский аппарат и меня с дежурным чиновником», — писал Сергеевский. Когда аппарат Юза выдал ленту со словами «изволил затем подписать акт об отречении от престола с передачей такового Великому князю Михаилу Александровичу», в аппаратной поднялся шум. «Я отчетливо слышал выкрики полного изумления: генерала Лукомского — “Михаилу?!” и Великого Князя Сергея Михайловича — “КАК Михаилу?! Вот так штука!!” <…> Телеграфист спешно наклеил ленту на бланк и генерал Лукомский бегом понес её наверх ген. Алексееву». Удивленная реакция генерала от артиллерии Великого князя Сергея Михайловича, бывшего полевым генерал-инспектором артиллерии при Верховном Главнокомандующем, и генерала Лукомского вполне объяснима. Они прекрасно понимали, что решение императора создало новую коллизию: огромная армия оказалась освобождена от присяги, так как император отрекся и за цесаревича Алексея Николаевича. Миллионы людей в серых солдатских шинелях остались без привычного символа и религиозно-нравственных обязательств. 
 
 
Точно так же опасность ситуации оценил и генерал Алексеев. Кроме того, перед начальником Штаба возникла еще одна проблема. Новым Верховным Главнокомандующим Николай II назначил Великого князя Николая Николаевича, находившегося на отдаленном Кавказском театре военных действий. Его прибытие в Ставку потребовало бы как минимум нескольких суток, в то время как обстановка могла меняться по часам, изменения требовали бы реакции командования, а должностные полномочия Алексеева оставались неопределенными. Поэтому около трех часов пополуночи Алексеев испросил у Великого князя Николая Николаевича — до его прибытия в Могилёв — временных прав в соответствии с «Положением о полевом управлении войск». Одновременно требовал разрешения и вопрос о новом командовании на Кавказе (телеграмма № 1907) после отъезда Великого князя в Ставку. 
 
Настоящий запрос Алексеев послал в Тифлис не случайно: войска Действующей армии и население в прифронтовой полосе требовалось незамедлительно приводить к присяге на верность новому Всероссийскому императору Михаилу II, и, очевидно, Великому князю Кириллу Владимировичу, наследовавшему теперь русский престол по старшинству в Доме Романовых. Однако Тифлис не ответил — скорее всего, Великий князь Николай Николаевич отдыхал. И Алексеев пошел на очевидный риск и превышение своих должностных полномочий: во-первых, потому что каждый час без присяги объективно ухудшал ситуацию в многомиллионной и волновавшейся армии, а во-вторых, потому что он хотел поставить и ВКГД, и правительство, и мятущийся Петроград перед фактом присяги армии новому царю. Родзянко пока еще никак не отреагировал на переход престола от законного наследника-цесаревича Алексея Николаевича к Великому князю Михаилу Александровичу. Следовательно, пока Петроград молчал, требовалось действовать. Тем самым начальник Штаба Верховного Главнокомандующего — в известной степени — хотел повторить прежний маневр Гучкова с тайным возведением на престол цесаревича Алексея за спиной революционной улицы. Только теперь речь шла о Михаиле II.
 
В начале четвертого утра 16(3 ст. ст.) марта Алексеев подготовил телеграмму № 1908 для рассылки главнокомандующим армиям четырех фронтов: генералу от инфантерии Николаю Рузскому — на Северный фронт, генералу от инфантерии Алексею Эверту — на Западный фронт, генералу от кавалерии Алексею Брусилову — на Юго-Западный фронт, генералу от кавалерии Владимиру Сахарову — на Румынский фронт, и начальнику Морского Генерального штаба адмиралу Александру Русину. Алексеев воспроизвел в депеше телеграмму № 1244/Б генерала Данилова и приказал: 
 
«Настоящую телеграмму прошу срочно передать во все армии и начальникам главных военных округов, входящих в состав фронта. По получении по телеграфу манифеста [Николая II об отречении. — К. А.], таковой должен быть безотлагательно передан во все армии по телеграфу и, кроме того, напечатан и разослан в части войск».           
 
Далее текст содержал распоряжение генерала Алексеева, как сообщал Генерального штаба полковник Борис Сергеевский, «о приведении войск и населения к присяге на верность “императору Михаилу Александровичу”». Дальнейший ход событий Сергеевский описал так: 
 
«В моем представлении, по крайней мере в те первые минуты какого-то нового порядка, единственным критерием был Закон. Но кто в ту минуту в Ставке мог сказать, что следует сделать “по Закону”? Приняв в руки принесенную мне для отправления телеграмму, я напряг все свои познания из Законоведения и какое-то смутное воспоминание мне подсказало: я сейчас же отправился в кабинет генерал-квартирмейстера и доложил ему, что отказываюсь отправить эту телеграмму, как противоречащую Основным Законам Российский Империи, которые устанавливают, что “ни одно лицо, и ни одно учреждение в государстве не имеет права провозглашать Императора, но Лицо, до коего в порядке закона о престолонаследии дойдет очередь, само объявляет Манифестом о своем вступлении на Престол, и само повелевает принести присягу на верность ему”. Генерал Лукомский воскликнул: — Благодарю Вас! Благодаря Вам, мы избежали огромной ошибки! 
Телеграмма была взята обратно и вскоре вернулась на службу связи без последних слов: акты приказывалось объявить войскам и населению, но ничего не говорилось о приведении к присяге».  
 
Передача телеграммы № 1908 адресатам состоялась между тремя и четырьмя часами утра. Таким образом, командованию и Ставке, как и другим участникам событий, оставалось ждать манифеста о вступлении на престол нового императора Михаила II. 
 
(Продолжение следует.)
 

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»