Поделиться:
10 августа 2017 00:50

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть XVIII)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVIIVIIIIXXXI,XIIXIIIXIVXVXVI и XVII).

В нашем распоряжении нет достоверных свидетельств о том, как отреагировал Великий князь Михаил Александрович на неожиданное известие об отречении старшего брата в его пользу. В то роковое утро лично бороться за престол он не стремился.

В предрассветные часы 16(3 ст. ст.) марта 1917 года председатель Временного комитета Государственной Думы (ВКГД) Михаил Родзянко и его соратники горячо обсуждали псковскую телеграмму Александра Гучкова и Василия Шульгина об отречении императора Николая II в пользу Великого князя Михаила Александровича. В глазах Родзянко и других петроградских политиков общественно-политическая ситуация резко изменилась. Отныне речь уже шла не о регентстве, а о царстве, в связи с чем возникли несколько серьёзных проблем.

Первая: компромиссная фигура в лице невинного ребёнка — как умиротворяющий символ — исчезла. Три века спустя русским монархистам во время новой Смуты не удалось повторить историю с воцарением Михаила Фёдоровича Романова. Если его мать, инокиня Марфа (в миру Ксения Романова) после неизбежных сомнений благословила единственного и юного сына царствовать в разорённом Московском государстве, и фактически жертвовала им («в Твои Пречистеи руце, Владычице, чадо своё предаю»), повторяя ветхозаветное послушание Авраама, то отец цесаревича Алексея Николаевича пожелал оставить мальчика не России, а семье.   

Вторая: права на престол Михаила Александровича — при явном нарушении прав Алексея Николаевича — выглядели небезупречно. Даже среди монархистов вступление на трон царского брата могло вызвать пересуды. «Передача престола Михаилу была актом незаконным», — писал позднее юрист Владимир Набоков. И в отличие от цесаревича Алексея, Великий князь Михаил Александрович не производил впечатления компромиссной фигуры и идеального венценосца. Его супруга, Наталья Брасова (урожденная Шереметьевская) первый раз вышла замуж церковным венчанным браком в 16 лет за дирижера Сергея Мамонтова, с которым через три года развелась по собственной инициативе. Второй раз она вышла замуж за офицера гвардейской кавалерии Владимира Вульферта — однополчанина Великого князя Михаила Александровича, страстно влюбившегося в жену своего сослуживца. Наталья Сергеевна стала любовницей Великого князя. Оскорбленный муж дал неверной жене развод, и в 1910 году она родила возлюбленному сына Георгия. Несмотря на запрет императора Николая II, Михаил в 1912 году в Европе тайно вступил в морганатический брак со своей любимой избранницей. Разразился скандал, и пара смогла вернуться в Россию лишь после начала Великой войны. В 1915 году отношение государя смягчилось: Наталья Сергеевна получила фамилию Брасова, её сын Георгий — графский титул, но прав на престол не имел. Таким образом, видеть в роли русской императрицы особу с такой историей, тем более известную своим властным характером, честолюбием и влиянием на супруга, хотелось немногим монархистам. Тем более могла возникнуть интрига с наделением правами на престол их сына, графа Георгия Брасова.   

Третья: Николай II, отрекшись от престола за несовершеннолетнего сына, создал опасную юридическую коллизию — воинские и статские чины остались без присяги. Следовательно, их требовалось приводить к присяге новому императору Михаилу II. Теперь неизбежно возникал роковой соблазн повременить с присягой. Что в сложной революционной ситуации выглядело бы наименьшим злом: вопреки бушевавшим народным страстям немедленно приводить войска и население к присяге или — позволить страстям немного остыть и улечься, чтобы не подвергать жизнь венценосца опасности?.. И не дала бы победа — или по-крайней мере скорый решительный перелом в войне — лучших условий для укрепления обновленного монархического строя?.. Сегодня нам кажется, что ответы на поставленные вопросы тогда лежали на поверхности, но в марте 1917 года они отнюдь не выглядели для современников простыми и очевидными. 

Четвёртая: социалисты из Петроградского Совета категорически требовали созыва Учредительного Собрания и желали упразднения монархического строя. Со слов советских деятелей, «рабочие и революционная демократия» не хотели допускать воцарения Великого князя Михаила Александровича, о чем, в частности, с пафосом заявлял Александр Керенский. Конфликт между сторонниками и противниками Михаила II был весьма вероятен — следовательно, существовала реальная угроза гражданской войны, и опасность вовлечения в неё Действующей армии с непредсказуемыми последствиями. Кровавая расправа в Петрограде над новым государем и его немногочисленными сторонниками рисовала ужасные перспективы. При любом выборе требовалось рисковать, но Родзянко хотел свести риски к минимуму, и наиболее разумным ему казалось уговорить Великого князя Михаила Александровича обождать со вступлением на престол до созыва и решения Всероссийского Учредительного Собрания. В еще большей степени на «голос земли Русской» уповал Керенский, который в эмиграции утверждал, что ночью 16(3) марта 1917 года монархист Родзянко первым заявил о невозможности воцарения Великого князя Михаила Александровича, хотя именно Керенскому принадлежала мысль убедить претендента письменно отказаться от вступления на престол.   

Не все петроградские политики разделяли точку зрения Родзянко и Керенского. Историк Павел Милюков взывал к здравому смыслу и историческому опыту. В какой-то степени страстные рассуждения Милюкова о необходимости для России царя — фигуры, символизирующей национальную консолидацию — разделял Андрей Шингарёв, получивший портфель министра земледелия. Наверняка бы поддержал Милюкова и Гучков, но он еще вместе с Шульгиным находился в пути из Пскова. В конечном итоге Милюков пригрозил покинуть ряды правительства, если ему не дадут изложить свои аргументы Великому князю Михаилу Александровичу.

Таким образом, главные участники политических событий в Петрограде естественным образом пришли к необходимости дискуссии о судьбе русского престола с участием самого Великого князя, который находился в доме князя Путятина (Миллионная улица, 12). Между пятью и шестью часами утра Керенский позвонил на Миллионную. Великого князя разбудили. Михаил Александрович сказал, что он ничего не знает о событиях, происшедших в Пскове, но когда Керенский попросил его вскоре принять членов правительства, то объяснять причины такого экстренного совещания долго не потребовалось. К сожалению, в нашем распоряжении нет достоверных свидетельств о том, как отреагировал Великий князь Михаил Александрович на неожиданное известие об отречении старшего брата в его пользу. В то роковое утро лично бороться за престол он не стремился.

Поскольку по вопросу о власти возникла неопределенность, то Родзянко решил остановить распространение возможных сведений о новом императоре Михаиле II. Их единственным источником оставалась Ставка Верховного Главнокомандующего в Могилёве. В шесть утра председатель ВКГД вызвал к прямому проводу начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Алексеева. Новым Верховным уже шесть часов состоял Великий князь Николай Николаевич (Младший), но он находился в Тифлисе, и по существу бремя управления Действующей армией по-прежнему лежало на генерале Алексееве. При этом Алексеев, по долгу службы и требованию обстановки запросив Великого князя Николая Николаевича о расширении своих должностных прав в соответствии с «Положением о полевом управлении войск», до тех пор ответа на свой запрос из Тифлиса не получил. Родзняко сообщил Алексееву:

«События здесь [в Петрограде. — К. А.] далеко не улеглись, положение все тревожно и неясно: настойчиво прошу Вас не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений, которые одни сразу могут прекратить революцию <…> Предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому что кандидатура Михаила Александровича, как императора, ни для кого неприемлема… Предполагалось воцарение Наследника Цесаревича, при регентстве Великого князя Михаила Александровича. Соглашения на этом достигнуть не удалось, и установлено только перемирие: предполагается необходимым созыв Учредительного Собрания, а до тех пор действие Верховного Комитета [ВКГД. — К. А.] и Совета Министров [правительства князя Г. Е. Львова. — К. А.], уже нами обнародованного и назначенного, при одновременном действии двух законодательных палат. Поэтому прошу Вас не обнародовывать манифест до моего известия, так как только что сказанная комбинация внесла уже значительное успокоение, и только при ней возможно надеяться на возвращение дисциплины воинских частей, и успокоения общего в населении, и решение Учредительного Собрания не исключает возможности возвращения династии к власти, ибо для дальнейшего развития России необходимо признание всем народом такого выхода, потому что возмущение и негодование против существовавшего режима, и ничем иным утолить его нельзя».     

         Без особого восторга Алексеев согласился задержать манифест уже переданный в войска и военные округа, хотя и высказался, что в Действующей армии новости об отречении Николая II и о передаче престола Великому князю Михаилу Александровичу станут известны. До публикации в установленном законом порядке, как телеграфировал о том в Ставку Великий князь Николай Николаевич, объявлять манифест не имело смысла. Хуже было другое: новый властный Главнокомандующий ограничил права своего начальника Штаба. Пока Алексеев разговаривал по прямому проводу с Родзянко — разговор происходил между 6 и 6. 45 утра — в 6. 28 в Ставку поступила телеграмма из Тифлиса. Великий князь Николай Николаевич с трехчасовым опозданием ответил на запрос начальника Штаба о предоставлении ему полномочий (телеграмма № 1907):

«Повелеваю Вам до моего приезда с Кавказского фронта, применительно к статье 47 “Положения о полевом управлении войск”, руководить военными операциями и утверждать штатно-хозяйственные распоряжения. Что же касается приведения войск к присяге и других чрезвычайных обстоятельств, могущих возникнуть при настоящих условиях, повелеваю Вам обращаться срочно ко мне за повелениями. Время моего прибытия с Кавказского фронта определить сейчас не могу, так как надо разрешить вопрос о наместнике».

Иными словами, без ведома Главнокомандующего его начальника Штаба не мог самостоятельно решать никаких политических вопросов, включая наиболее важный из них — приведение Действующей армии и населения на театрах военных действий к присяге новому императору. Разумеется, ни по субординации, ни по долгу службы Алексеев не мог ослушаться Великого князя Николая Николаевича. Поэтому согласие Алексеева задержать обнародование манифеста в войсках не вызывает удивления, особенно, если предположить, что телеграмму № 1907 Алексееву подали во время переговоров с председателем Думы. Наконец, начальник Штаба слабо верил в возможность остановить распространение документа, переданного на фронты тремя часами ранее. «Немыслимо удержать в секрете высокой важности акт, предназначенный для общего сведения», — телеграфировал Алексеев чуть позже другим главнокомандующим. Таким образом, его согласие носило скорее формальный, чем практический характер. Однако свою политическую точку зрения в конце разговора с Родзянко Алексеев изложил:    

         «Сообщенное мне Вами далеко не радостно. Неизвестность и Учредительное Собрание — две опасные игрушки в применении к Действующей армии, у которой в ближайшем тылу есть большие пункты, как Киев. Петроградский гарнизон, вкусивший от плода измены, повторит это с легкостью и еще, и еще раз, для родины он теперь вреден, для армии бесполезен, для вас и всего дела опасен. Вот наше войсковое общее мнение относительно этих частей, окончательно, по-видимому, расстроенных нравственно. Желаю скорее получить от вас что-либо окончательно определенное, столь необходимое для менее устойчивых частей флота и подчиненных последнему сухопутных частей. В таком положении находится Ревель, тоже недалекий от нашего войскового тыла. Все помыслы, все стремления начальствующих лиц Действующей армии направлены теперь к тому, чтобы Действующая армия помнила об одной войне и не прикоснулась к болезненному состоянию внутреннему, переживаемому ныне частью России. Дай Бог, чтобы эти усилия привели к желанной цели, и Действующая армия осталась исключительно верной вооруженной силой родины для борьбы с внешним врагом».

         Таким образом, Алексеев пытался донести до Родзянко очевидную мысль: нерешённость вопроса о власти усугубляет опасность для Действующей армии и в случае дальнейшей неопределенности петроградские беспорядки могут, например, повториться в Киеве. Идею созыва Учредительного Собрания Алексеев назвал «опасной игрушкой», тем самым ясно выразив свои симпатии к монархическому строю. Однако передача императором Николаем II престола Великому князю Михаилу Александровичу вызвала разногласия среди членов ВКГД и стала неожиданностью для самого претендента на престол. Поэтому сообщить Алексееву «что-либо окончательно определенное» Родзянко не мог.

         Около восьми утра в Петроград вернулись Гучков и Шульгин. На Варшавском вокзале под влиянием эмоций Гучков и Шульгин объявили об отречении в мастерских Северо-Западной железной дороги, провозгласили здравицу императору Михаилу II и вызвали невероятное волнение среди слушателей. Рабочие даже хотели отобрать исторический документ и уничтожить — в знак протеста против воцарения Михаила. Именно эту минуту имел ввиду Шульгин в интервью журналистам газеты «Речь», когда рассказал, что акт об отречении подвергался опасности. Присутствие дежурной роты остудило революционные страсти и оба думских посланца, получив телефонограмму Милюкова о необходимости прибыть на Миллионную улицу, благополучно покинули вокзал. Однако невольно Гучков повторил ошибку Милюкова допущенную им в предыдущие сутки на митинге в Таврическом дворце, и от избытка чувств рассказал революционной толпе о сохранении русского престола за Романовыми — в чём не было никакой необходимости.     

(Продолжение следует.)
 

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»